— Вас известят, — повторял Знаменский, потому что не мог объяснить (да она и не поверила бы), что ровно ничего он не ведает ни про Яшу, ни про костюм, ни про чемодан из камеры хранения.

Он просто запишет показания всех, кто назван в отдельном требовании, — здесь и в старинном городишке на триста километров южнее, — составит все нужные протоколы и опечатает все, что имеет отношение к Яше. Постарается отыскать девушку Веру и выяснит, когда она в последний раз ездила на Север к замужней сестре, а школьного приятеля Яши прощупает насчет алиби в 20-х числах прошлого месяца. И все документы и вещи отошлет наложенным платежом в Мурманское УВД тов. Абрикосову. Там знают о Яше правду. Или пытаются узнать.

Томин поспел в суд к той стадии, когда обвиняемые уже выслушаны, и теперь задают свои вопросы адвокаты и прокурор. Зал был битком, в воздухе густело напряжение.

Худой и бледный прокурор — наверно, язвенник, — бился с подсудимым Преображенским.

— Вы утверждаете, что оклеветали Шахова на предварительном следствии?

— Именно так. Совесть заговорила! — отрапортовал Преображенский, преданно глядя на прокурора.

— Но почему она заговорила, только когда вы ознакомились с делом?

— А что в этом плохого?

— Отвечайте прокурору! — одернул судья и, не дожидаясь, чтобы вскочивший адвокат заявил ходатайство, сказал ему: — Отвод вопроса как несущественного. Не удовлетворяю.

— Я еще ничего не успел… — слегка смешался адвокат,

— Но я вас правильно понял? — и судья напомнил Преображенскому: — Ответьте прокурору!

Преображенский четко произнес затверженный текст:

— Да, именно когда я ознакомился со всем делом, все обдумал, то я пришел к выводу, что мы на Михаила Борисовича напрасно клевещем. И я рад, что остальные тоже…

— Ваши радости суд не интересуют, — отрезал судья. — Еще вопросы?